О ранении герой Советского Союза, инок Киприан (Бурков).

Путь человека к Богу, — рассказывает отец Киприан, — идет через всю жизнь. Христос сказал: «Се, стою у дверей и стучу. Если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему и с ним вечерять буду». И вот таких «стуков» в моей жизни было много, причем явных!» Одним из самых серьезных поводов задуматься, переосмыслить жизнь, конечно, стала война. …Однажды ему, молодому офицеру, выпускнику Челябинского высшего военного авиационного училища штурманов, приснился сон: как он подорвался на мине. Казалось бы, хуже не придумаешь. Бурков поделился этим сном со своим товарищем. «Не дай Бог! Лучше застрелиться», — сказал он тогда…
– В 1984 году, 23 апреля, за три дня до моего дня рождения, на горе высотой 3300 метров, в долине Панджшер. Во время боевой операции подорвался на мине, и сразу оторвало ноги. Мина оказалась самодельная, напичканная гвоздями, поэтому тяжелое поражение было. Правую ногу сразу оторвало, а в левую вошли все эти гвозди и сделали из нее месиво. Потом, когда меня тащили к вертолету, я думал: лучше бы ее сразу оторвало, потому что она ни на чем болталась.
– То есть Вы были в сознании?
– Да, я был в сознании, в это время я сам управлял авиацией. Так меня кроме авиации никто не заберет. Если я буду без сознания, никто не сможет завести их здесь на посадку. Я на то и находился в рядах сухопутных войск, чтобы управлять авиацией, в том числе эвакуировать раненых, убитых, больных.
– Что было дальше, когда Вы попали в больницу, и вообще какие были шансы выжить?
– У меня даже песня посвящена моему ранению, точнее, тем людям, благодаря которым я остался жив. Солдатик, который был рядом со мной, чуть не плача, на моих глазах разорвал тросик на три части (нечем было перекусить), так за меня сильно переживал, и наложил жгуты. Вертолетчики-ребята… Там негде было сесть, даже зависнуть было фактически невозможно: острая вершинка и нисходяще-восходящие потоки могли вертолет просто перевернуть и бросить в пропасть. Я, честно говоря, не верил, что меня смогут забрать. И когда ребята подходили – я управлял ими при заходе на посадку, – сразу им сказал:

«Вы сами смотрите, потому что нет никаких условий даже для зависания». Я лежал, показывал левой рукой (правая у меня была ранена), потому что им не видно под собой. Я показывал: «ближе, ближе», потом: «стоп!». Они очень близко подошли. Я помню их лица: настолько они были сосредоточены на управлении вертолетом. Просто чудеса пилотирования. Вот где настоящее мужество и профессионализм.
Потом меня подняли в вертолет, правда, не без проблем получилось. Металлическая лесенка, которую прицепили к вертолету, электризуется от работы винтов, и, когда я ухватился левой рукой, меня ударило током, причем так сильно, что бросило на камни: ребята не удержали. В глазах все помутилось, но ничего, пробормотал: «Ребятушки-солдатушки, больше не роняйте только». Второй раз такого удара уже не было: не успел наэлектризоваться вертолет. Вообще, такая эвакуация запрещена, потому что может просто убить током.
Потом полетели в Кабул, в медсанбат. Причем меня не в госпиталь повезли, а именно к тому хирургу, который на весь Афганистан считался самым лучшим. Ребята про него так говорили: «Если Кузьмич скажет, что надо голову отрезать и снова пришить, соглашусь». Он сам так мне говорил: «По всем законам медицинской науки ты жить не должен». Заснял всю операцию на слайды, и потом, когда он защищал свою докторскую диссертацию, я у него фигурировал как главный элемент: жить-то не должен, а все-таки жив остался. И руку он мне сохранил. Рука уже не работала, и ее собирались отнять, но он за нее поборолся и восстановил кровообращение. Правда, рука еще восемь месяцев фактически не работала, чуть-чуть пальчики шевелились.
Всем этим людям – и солдатику, и ребятам-вертолетчикам, и врачам, Владимиру Кузьмичу прежде всего, – низкий поклон за то, как они боролись. Действительно, сам погибай, а товарища выручай. Всю свою душу, и сердце, и профессионализм направили на то, чтобы спасти другого. Вот это, наверное, и есть главное и самое ценное на войне: сам погибай, а товарища выручай. Это опять заповедь Божия: нет больше той любви, чем жизнь отдать за други своя.
– Как проходила реабилитация? Я знаю, что Вы стремились вернуться в строй. Как это было вообще возможно?

– Вы знаете, здесь у меня как раз не было морально-психологических проблем. Утром я очнулся после операции (я потерял сознание, уже когда меня на каталке завозили в операционную и наконец сделали обезболивающие уколы, потому что до этого нечем было обезболить). И когда я увидел себя под простыней, откинул ее левой рукой и увидел загипсованные остатки ног, правая рука тоже в гипсе, возник образ – как бывает образ Девы Марии, а тогда это был Алексей Маресьев. Где-то впереди слева, как икона, явился его образ, и у меня в уме сразу мысль: «Я тоже советский человек, как Маресьев, я тоже летчик, почему я должен быть хуже? Я тоже встану на ноги и буду летать, прыгать с парашютом, вернусь в боевой строй». Махнул левой рукой и сказал: «А, ерунда, новые ноги сделают». И все, у меня как отрезало, я больше не переживал.
Когда ко мне приехало командование, я сразу назвал три просьбы: «Первое – не надо меня представлять к званию Героя». Был вопрос: «Почему?» Я говорю: «А что я потом буду сочинять? Какой я геройский подвиг совершил? Никакого». Я и тогда, и сейчас не считаю, да и все мои друзья, которые удостоены этого высокого звания, тоже не считают, что совершили какой-то геройский подвиг. У нас свое отношение к этому. Вторая просьба была ничего не сообщать о моем ранении маме. На вопрос «почему?» я сказал: «Чем позже она увидит, тем в более крепком состоянии я буду, оклемаюсь». И третья просьба: «Помогите остаться в армии». Все. Потом командующий генерал Колодий, Царство ему Небесное, написал ходатайство на имя министра обороны с просьбой оставить меня в порядке исключения в Вооруженных силах, что в конечном итоге и произошло. Потом я еще тринадцать лет прослужил в армии.
– Я даже выписал для себя фрагмент из письма: «Признать годным к службе вне строя в мирное время. На протезах ходит без трости». Как Вам это удалось, сколько времени потребовалось, чтобы достичь такого результата?
– Очень важно никогда себя не жалеть. Даже тогда, будучи вне Бога (хотя я никогда не отрицал существования некоего Высшего Разума, но далек был совершенно), я был уверен, что человек очень многое может, почти все, но тогда я, естественно, завышал возможности, считая, что все может.

Моя любимая поговорка была: «Вера горы двигает». Это сказал философ Демокрит, но опять-таки о вере. И еще о мужестве: «Мужество делает ничтожными удары судьбы». Уже потом, в госпитале, когда мы в палате дискутировали на эту тему, я подумал: ничтожен для меня этот удар судьбы или нет? Ничтожен! Я же не переживаю, верю, что останусь в армии, и так далее. Один только был вопрос: я не знал, как на такие ранения реагируют девушки, потому что тогда был холостяком. Но потом убедился, что нормально реагируют, поскольку для девушек тоже главное не ноги, а сила духа в человеке.
Конечно, потом, когда я лежал в госпитале и сам стал вставать на протезы, то понял, что в фильме об Алексее Мересьеве еще мало показано, насколько тяжело вставать на ноги вначале. Даже тридцать минут просидеть в протезах тяжело: ноги начинают ныть, и в конечном итоге ты их снимаешь. Я пытался и ночью засыпать в них, но тогда это не сон, а непонятно что получалось. А потом, когда я гулял по госпиталю, то понял, что надо бежать из него, потому что всегда есть возможность присесть, отдохнуть, и ты себя жалеешь. Как бы ни заставлял себя, а все равно себя жалеешь.
Я попросился в отпуск на полтора месяца и отказался от сопровождающего. У меня был день, когда я впервые был на протезах всю ночь в поезде из Москвы в Питер, не снимал, потому что было как-то неудобно перед людьми. Ноги утром были как деревянные, я их просто не чувствовал. А в середине дня приехал к друзьям, но их дома не оказалось. Жили они на окраине города, новый район, и не было близко ни автобусной остановки, ничего (туда-то я на такси доехал, а там даже такси было не поймать), еще и снег повалил… Я пошел искать остановку, а это далеко. И в один момент я просто остановился, не мог сделать больше ни шагу. И помню, у меня было такое состояние: в глазах слезы, смотрю: «Где бы упасть? Присесть хотя бы ни минутку! Неужели так всю жизнь?» Ну а деваться некуда. В общем, каким-то чудом (с этим чудом опять все ясно – с Божией помощью) сделал шаг, второй, третий. К вечеру я был немножко как выпивший, так все у меня шумело, я был веселенький такой, но уже не замечал ничего в ногах.

Через неделю я приехал в Киев, в санаторий. Врач, который меня принимал, через десять минут заскочил в палату, куда меня направил, и говорит: «Так Вы на протезах! Что ж Вы не сказали?» – «Ну, там же написано, в эпикризе». Он даже не заметил. Я вернулся из отпуска, еле-еле доехал, потому что протезы, конечно, были разбиты в пух и прах, но к тому времени были готовы новые. Я их получил, и мы с ребятами пошли отметить в ресторан. Я наплясался в ресторане так, что у меня стопа отвалилась. Потом мне усиливали протезы, потому что они ломались, не выдерживали. С тех пор я хожу без палочки.